Увидев, сколько собралось народу, Двалин даже присвистнул. Похоже, все мужчины Шира решили прийти. Хоббиты стояли, сбившись кучками, и негромко переговаривались. Но стоило только появиться друзьям, разговоры разом смолкли, и все повернулись в их сторону.

- Давай, друг, - повернувшись к Бофуру негромко сказал Двалин, - я не мастак говорить, ты же знаешь.

Бофур кивнул и, со своей обычной улыбкой, выступил вперед.

- Друзья! - разнесся над поляной его зычный голос. - Вы знаете, зачем мы собрались. Времени у нас мало, поэтому, если кто-то пришел поразвлечься, можете сразу отправляться домой.

Бофур многозначительно посмотрел на группу молодых хоббитов, которые продолжали переговариваться и смеяться. Заметив его взгляд, молодежь сразу притихла, и Бофур довольно кивнул.

- Вы попросили о помощи и мы готовы научить вас всему, что умеем сами. Но воинскому делу обучаются годами. У нас с вами столько времени нет. Поэтому не ждите поблажек и учитесь надеяться только на себя. Именно вам придется защищать своих близких...
 

Впрочем, уговаривать никого не пришлось - тихони-хоббиты сами рвались в бой, и Двалин не переставал удивляться и только посмеивался в усы, наблюдая за отважными полуросликами. Шли дни, и хоббиты менялись на глазах. В группах появились лидеры; кто-то занялся разработкой тактики и стратегии, и было решено выставить сторожевых на подступах к Ширу; вдобавок, несколько патрульных групп, сменяя друг друга, вели ночной дозор.

Гномы только поражались, как серьезно настроены эти тихие и мирные коротышки, в обычное время занятые лишь мыслями о том, как повкуснее и посытнее поесть, а потом, растянувшись на мягкой траве, с удовольствием выкурить трубочку превосходного табака. Теперь же большинство из них, увлеченные, иногда вообще забывали о еде. А по утрам, под горестные вздохи жен и матерей наскоро проглатывали завтрак и убегали на очередную тренировку.

Разумеется, никакого оружия у хоббитов и в помине не было, так что наши друзья учили полуросликов управляться тем, что есть под рукой. Ведь иногда и простой камень может сослужить хорошую службу. Все, что хоть как-то годилось для боя, шло в ход: ножи и топоры, косы, вилы и просто толстые палки, тяжелые молотки и, конечно, собственные кулаки. И очень скоро хоббиты научились драться довольно сносно.


Двалин, прохаживаясь между рядами сражающихся друг с другом полуросликов, втайне гордился этой маленькой армией. Прошел всего месяц, а этих малышей было не узнать - поджарые, с загоревшими и обветренными лицами, с невероятным блеском в глазах, - они становились самыми настоящими воинами. Вот только хватит ли смелости в настоящей драке? Конечно, Двалин очень надеялся, что этим отчаянным ребятам никогда не придется сражаться с врагом, но в такое неспокойное время лучше быть готовым ко всему. А потому он не жалел ни сил, ни времени, и, как и его друзья, пропадал на тренировках с раннего утра до позднего вечера.

Лили вместе с другими хоббитянками приходила на поляну к полудню с большой корзиной, и, прижавшись к плечу Двалина, с удовольствием смотрела, как проголодавшиеся гномы и Бильбо уплетают приготовленный ей обед. Ей очень хотелось, чтобы Двалин бывал с ней чаще, но Лили понимала, каким важным делом заняты они с друзьями, и только с нетерпением ждала каждой новой встречи: от раннего завтрака и торопливого поцелуя на прощание до обеда, когда она сможет часок посидеть с ним рядом и послушать мужские разговоры, а потом до самого вечера, когда он придет уже в сумерках, быстро умоется и, отказавшись от ужина, утянет Лили в спальню, где до следующего утра она забудет обо всем.
 

В один из вечеров Двалин вернулся домой хмурый и обеспокоенный. Наскоро проглотил горячий ужин и, коротко поблагодарив Лили, вышел в сад и присел на скамейку. Гнома терзало плохое предчувствие, на душе было тяжело, и Двалин не мог понять, от чего. Он почувствовал это с самого утра, едва пришел на поляну, - в воздухе витала тревога. Возможно, виной тому была мрачная погода - еще ночью небо затянули низкие лиловые облака, готовые вот-вот пролиться дождем, но так и не уронившие на землю ни единой капли, - но тяжкое чувство не отпускало, а только усиливалось с каждым часом.

Двалин достал свою трубку, набил ее табаком и раскурил, высекая искры небольшим походным огнивом. Глубоко затянулся и выпустил дым, задумчиво глядя вдаль. Погруженный в свои мысли, он не слышал, как подошла Лили, и, только когда почувствовал ее маленькую ручку на своем плече, обернулся и, чуть улыбнувшись, притянул ее к себе, усадил на колени и прижался лицом к груди.

- Что с тобой, Двалин? - она обвила его шею и прижалась покрепче.

- Не знаю, милая, - тяжко вздохнул воин, - что-то неспокойно мне, как бы не случилось чего.

Он замолчал и, сунув в рот трубку, задумчиво пускал дым и вглядывался в горизонт. Уже совсем стемнело, и воздух будто загустел. Все вокруг затихло, словно в ожидании, и вдруг совсем рядом тяжелое небо рассекла ослепительно белая молния и сразу громыхнуло так, что заложило уши. И тут же сплошной стеной на Шир обрушился дождь, в одно мгновение промочив Лили и Двалина до нитки. Они вбежали в дом, держась за руки, и со смехом принялись стаскивать прилипшую к телу одежду. Тревога немного отпустила Двалина, стоило прорваться дождем тучным облакам, и сейчас, в неверном свете свечей, Лили увидела, как при взгляде на нее потемнели его глаза. Он уже загорался страстью, и едва протянул руку и коснулся ее щеки, Лили бросилась в его объятия, отдавая себя во власть сильных рук и с пылкой радостью подставляя губы настойчивым жарким поцелуям...


Положив Лили на пушистый ковер в гостиной, возле уютно и не жарко горящего камина, Двалин набросился на нее, словно изголодавшийся зверь на добычу. Он вдавливал ее в пол с какой-то животной яростью, терзал своими нежные губы и так сильно сжимал в объятиях хрупкое и податливое тело, словно хотел соединиться с ним в одно целое. Огрубевшие ладони в этот раз больше мучили, чем ласкали, но Лили упивалась силой и властью Двалина и, даже вскрикивая от боли, когда он слишком увлекался, плавилась под ним, словно кусок размякшей глины в умелых руках гончара.

Он вошел рывком, вновь заставив Лили закричать, приподнял ее бедра и мощно врывался во влажную жаждущую плоть. Царапая ногтями ковер, Лили всхлипывала при каждом толчке и отчанно стремилась навстречу. Ей безумно хотелось обнять своего любимого, почувствовать его разгоряченную кожу, услышать, как гулко бьется могучее сердце.

- Двалин... - простонала она, и схватив его руку, потянула к себе.

Он припал к ее губам, и Лили вцепилась в мощные плечи, вжимаясь всем телом в тело Двалина, желая слиться с ним каждой клеточкой. Обхватила ногами его бедра и старалась принять его еще глубже, еще полнее. Но он вдруг остановился, с трудом переводя сбившееся дыхание, резко перевернул запротестовавшую было Лили на живот, и, распластав девушку на ковре, вошел в нее так глубоко, что перехватило дыхание. Двалин прижимал Лили к полу, а она, выгнув спину словно кошка, подавалась назад, навстречу его разгоряченной плоти, и почти плакала от переполнявшего ее наслаждения. Сжимая руками хрупкие плечи, Двалин двигался все быстрее, вновь наполняясь звериной страстью, прикусывал нежную кожу и от стонов Лили заводился еще сильнее.

А снаружи бушевала гроза, добавляя чувствам любовников остроты, и вспышки молний, озаряющие комнату через маленькое окно, придавали их соитию оттенок безумия. Они оба уже не помнили себя, слившись воедино и утонув в своей бешеной страсти. И только крики, хриплые стоны и судорожные вздохи были аккомпанементом этому невероятному танцу...


Измученная Лили уснула прямо на ковре, и Двалин укрыл ее одеялом, а сам торопливо оделся, и вышел в прихожую. Продолжая томиться смутной тревогой, проверил и сложил у входа оружие, одел кастеты; вернулся в гостиную и присел у окна. Гроза уходила, и молнии вспыхивали все реже, высвечивая на миг неясные очертания. Раскатов грома почти не было слышно, но дождь продолжать поливать стеной. Свечи догорели, камин почти погас, и комната погрузилась в темноту. А Двалин продолжал ждать, вглядываясь во мрак ночи. А когда увидел беспорядочно мелькающие огни, вскочил и бросился в прихожую, быстро накинул кожаную перевязь с заплечными топориками, и в этот момент в дверь постучали.