Он вошел следом, почти сразу. Присел рядом и сгреб Лили в охапку.
— Милая, не сердись, — и зарылся носом в ее волосы.
Она лишь повела плечом и, вздохнув, положила голову Двалину на грудь.
— У Ранка тоже была любимая, — слегка заплетающимся языком проговорил он. — Она умерла.
Лили приподнялась и удивленно посмотрела на Двалина. Ей было неприятно слушать о Ранке, но она понимала, что Двалин хочет сказать что-то важное.
— Я готов был убить его, Лили. За то, что он сделал с тобой. А Ранк был готов умереть.
Двалин говорил медленно, с расстановкой, словно хотел, чтобы каждое слово дошло до Лили, до ее сердца — очень доброго и чистого, он знал это.
— Он был, словно в дурмане, показалось, что ты — это она.
— Как это — она?
— Ты очень похожа на нее, Лили. Я видел медальон с ее изображением.
— А что с ней случилось? — тихо спросила Лили.
— Ее убили, — Двалин вздохнул и замолчал. Но вскоре заговорил снова: — Постарайся простить его.
— Двалин!..
— Я знаю, что прошу о многом — я сам был готов задушить его голыми руками, — голос Двалина стал тише. — Но я смог понять его боль, стоило только представить, что нас с тобой что-то разлучит…
— Милый, — Лили порывисто обняла его и прижалась губами к щеке. — Я тоже думала об этом, мне стало так страшно. Но это не оправдывает…
— Нет, не оправдывает. И он сам себя не оправдывает, настолько, что больше не хочет жить.
От этих слов стало страшно. И Лили поняла, что сможет простить Ранка и даже пожалеть: ведь это так страшно — жить с погибшим сердцем, с израненной душой.
— Я прощаю его, милый, прощаю, — она снова прижалась к своему гному, еще полнее осознавая то счастье, что выпало им.
— Я скажу ему утром, — прогудел Двалин, и Лили почувствовала, что он улыбается. — Пойдем спать.
Он неуверенно поднялся, расставил пошире ноги и, обхватив Лили, прижал к себе и поднял.
— Двалин, не надо, я сама, — она снова попыталась вырваться, и Двалин покачнулся.
Но тут же выровнялся и только крепче прижал девушку к себе.
— Ну прямо, сама, — и, не слушая ее возражений понес Лили в комнату.
Его руки жадно заскользили по телу девушки, едва Двалин положил ее на постель. Но тут уж Лили уперлась:
— Двалин, тебе надо выспаться…
Но вместо ответа, он принялся стаскивать с Лили платье.
— Двалин…
Его губы прижались к груди Лили, и девушка коротко вздохнула и поняла, что даже хмель не сможет помешать ее любимому обладать ею. И прикрыла глаза.
Платье упало на пол, и Двалин вжал Лили в постель. Он целовал ее упоенно, не отпуская губ — только вдохнуть. Так, словно изголодался, словно и не любил ее только прошлой ночью. И ласкал, оглаживая руки, бедра. Слегка сдавил грудь, и Лили охнула. Он тут же отстранился, отвел руку и, увидев налившийся синяк, шумно вздохнул.
— Прости, милая, — он прикоснулся к лиловому следу губами, сходя с ума от того, что кто-то еще касался его сокровища, его Лили. — Прости, это я во всем виноват.
— Двалин… — Лили протянула руку и погладила его по щеке.
— Я больше никогда не отпущу тебя одну, — он поцеловал ее раскрытую ладонь, спустился по руке и легко коснулся губ. — Привяжу к себе, — еще один поцелуй, — буду запирать, — и еще, уже настойчевее и глубже, — но не отпущу.
— Не отпускай… — в ответ шептала она. — Никогда не отпускай.
И он не отпускал: не отпускал ее губ, ее хрупкого тела, которое хотелось прижать, прирастить к себе.
— Моя, моя, — шептал он, проникая в нее, утверждая свое право, — только моя…
* * *
— Лили, милая… Просыпайся…
Девушка нехотя приоткрыла один глаз — было ощущение, что она совсем не спала.
— Двалин, — простонала она, — я не выспалась… Можно еще подремлю?
— Вставай, родная, — раздалось у самого уха, и щеку защекотали усы. — Нам пора собираться.
— Куда? — по прежнему не открывая глаз, спросила Лили.
— Домой, в Шир.
С Лили в миг слетел весь сон. Она рывком села в постели, прижав одеяло к груди.
— Домой? — выдохнула, еще не веря.
Двалин лежал рядом, подперев щеку кулаком, и улыбался.
— Прямо скоро уедем?
Глаза ее засверкали, дыхание перехватило, и Лили только смотрела на Двалина, не веря своему счастью.
— Да, милая, — он поднялся и прижал девушку к себе. — Завтра на рассвете.
— Двалин! — она обхватила его за шею и рассмеялась радостно, почти по-детски.
* * *
Провожали их только самые близкие — народу за столом собралось едва ли с десяток. И трапеза длилась недолго — настроение было не праздничным. Не было улыбок на лицах, не было веселых разговоров и песен. Только легкая грусть предстоящей разлуки.
Двалин прощался с друзьями и домом. С королем, которому верой и правдой служил много лет. Со службой, которой посвятил почти всю свою жизнь. Но, зная, что ждет его впереди, Двалин почти легко отставлял свое прошлое. И стремился вперед: успеть насладиться своим счастьем, родить и вырастить детей и до конца дней любить и беречь ту, что стала дороже самой жизни.
Но, выходя, они все же столпились в дверях.
— Удачи, друг, — улыбнулся Торин, крепко сжав ладонь верного соратника. И повернулся к Лили: — Не забывайте нас.
Лили поклонилась и открыто, без привычного ей смущения, улыбнулась королю и королеве.
— Не забудем. А если вам захочется приехать в гости, мы всегда будем рады.
Торин и Эйлин переглянулись и заулыбались в ответ.
— Мы обязательно навестим вас, — сказала королева.
А Двалин и король еще раз обнялись, хлопая друг друга по плечам.
— Лили, — склонился к девушке Двалин, когда они шли по коридору, — с тобой хочет попрощаться еще один гном.
Она сразу поняла, о ком говорит Двалин, и невольно замедлила шаг.
— Ты согласна?
Лили несмело кивнула.
Ранк подошел, молча встал рядом, пристально глядя на Лили, и она смешалась под его взглядом.
— Лили, — наконец произнес он, и девушка вскинула глаза. Двалин ободряюще сжал ее плечи, и Лили стало легче. — Не держите на меня зла, не проклинайте. Простите, я не хотел дурного.
— Я прощаю, Ранк, — еле слышно вымолвила Лили. — Двалин рассказал, какая боль вас терзает…
— Не будем об этом, — гном хотел улыбнуться, но не выходило. — Это моя боль и моя память. А вам я желаю счастья, — он коротко поклонился и, резко развернувшись, размашисто пошел прочь.
* * *
В этот раз никто не сопровождал Двалина и Лили, даже Бильбо остался в Эреборе. И они наслаждались друг другом. Радовались неспешной дороге, когда сидели на своих лошадках, удерживая их вровень. Радовались простой еде в трактирах по вечерам. И узким, неудобным кроватям на постоялых дворах — после целого дня в седле и они казались мягче любой перины. Радовались солнцу и пению птиц. Радовались теплому, ласковому лету. И мягкой траве, что через какое-то время заменила им постель, и звездому небу, укрывавшему их по ночам.
Это было настоящее путешествие, только для них двоих. И им было так хорошо, что время пролетело незаметно.
Вот уже знакомые места: родной лес и необъятные зеленые поля, и запах хвои, и аромат цветов. И спелая кукуруза в пузатых початках, и трескающиеся от собственного сока огромные капустные кочаны. Лили едва не плакала, поняв, насколько ей этого не хватало, и так боялась, что Двалин так же заскучает по своему дому. Но, едва показался знакомый холм, гном пустил лошадку побыстрее.
Двалина просто распирало изнутри! Хотелось радостно кричать, задрав голову к небу, чистому голубому небу. Хотелось упасть на траву, такую густую, какой больше нет нигде. И лежать, раскинув руки, напитываясь солнечным теплом и неповторимыми ароматами местных цветов. Как можно было сомневаться? Он дома, Лили рядом — что еще нужно?
Соскочив с лошади, Двалин подхватил Лили и закружил. И прижался к губам.
— Ну все, пусти, пусти, — смеялась она, прижимаясь покрепче.
А потом побежала в дом.
Улыбаясь, Двалин проводил ее взглядом и потрепал по мордам уставших лошадок. Расседлал, напоил, и, прихватив в сарае ведро и щетку, повел к реке.
Вода была теплой, а течение совсем не быстрым — речушка под стать Ширу: спокойная, неглубокая, неопасная. Стянув рубаху, Двалин завел лошадок в воду и принялся мыть. Чистил спины, бока и ноги, тер грубой щеткой шкуру и щедро окатывал из ведра. Лошадки, уставшие после дальней дороги, стояли спокойно и лишь прядали ушами да слегка косили глаза на хозяина.
Он и сам с удовольствием поплескался в нагретой солнцем воде, постоял, слушая птиц и тихий плеск реки, и, взяв лошадок под уздцы, неспешно направился к дому.
Двалин шагал и улыбался своим мыслям. Как же замечательно они теперь заживут! Он построит кузницу и будет заниматься любимым с юности делом. Будет охотиться и рыбачить. А Лили будет встречать его, протопив баню и приготовив вкусный ужин. А вечерами они будут сидеть в гостиной возле камина, прямо на ковре, как они оба любят. И, обнявшись, молча смотреть на огонь. А потом, когда опустится темная, бархатная ночь, будут шептать друг другу слова любви. И Двалин снова будет ловить дыхание Лили, сжимать в руках ее тело, такое нежное, такое податливое…
В животе сладко заныло, сердце зачастило, горяча, разгоняя кровь, и Двалин довольно вздохнул полной грудью, сжал покрепче поводья и зашагал быстрее.
