 Фанфик «Государственный штамп»
Шапка фанфика:
Автор: _DestructoR_
Фандом: Ориджинал
Персонажи/ Пейринг: Лана
Жанр: Ангст, драма
Тип/вид: джен
Рейтинг: PG-13
Размер: мини
Содержание: Чтобы снизить возможность внешнеполитических конфликтов, иногда государству приходится устанавливать тоталитарный надзор за населением. Да принесётся человеческая свобода в жертву политике!
Статус: завершён
Дисклеймеры: Данный текст писался без цели извлечения прибыли. Все права принадлежат мне.
Размещение: Только с разрешения автора.
Текст фанфика:
Метро переполнено. Час пик.
Людей слишком много – в этом городе и так перенаселение, а сейчас ещё и время такое, что все торопятся. Душно, очень душно. Люди движутся медленно, и я понятия не имею, когда мне удастся добраться до эскалатора. Пахнет мерзко и противно – пропотевшими куртками людей, которым жарко в этом переполненном метро. Душно и мерзко пахнет. Меня тошнит.
Скорей бы выйти из переполненного метро и оказаться дома. Я валюсь с ног от усталости. И я завидую своим родителям. В их юные годы студенчество было другим – я слышала много поговорок в стиле «от сессии до сессии живут студенты весело» и подобные. У моего поколения на это просто не остаётся времени. Все кричат о том, что государству нужны человеческие ресурсы, и поэтому пятилетнюю институтскую программу впихивают в три года обучения. Сейчас я – никто. Я ничего не могу дать государству. И каждый считает своим долгом упрекнуть меня в том, что государство тратит свои ресурсы на моё обучение – не получая от меня никакой отдачи. Именно поэтому у меня нет никаких прав – для таких, как я, введён комендантский час, нам не продают алкоголь, я не могу пересечь границу без сопровождения родителей. А всё потому, что у меня ещё нет диплома и работы. Каждому человеку из моего поколения остаётся только терпеть и вкалывать, чтобы поскорее избавиться от этого бесправного положения. Иначе нельзя.
Меня выдавливают на эскалатор. Я хватаюсь за чёрный поручень и чувствую, как эскалатор медленно несёт меня наверх. Наконец-то я скоро буду на улице. Я не могу дождаться того момента, когда мне удастся заглотнуть в лёгкие свежего воздуха. Пока что у меня с этим плохо – прямо передо мной, на ступеньку выше, стоит пропотевший мужик в жарком свитере, и я тычусь носом в его поясницу. Его спина маячит прямо перед моим лицом, и от неё отвратительно пахнет. Я стараюсь не дышать или дышать ртом, но отвращение не проходит, и я надеюсь, что меня не стошнит прямо под ноги.
Выход с эскалатора уже близко. Я едва не падаю от напора позади стоящих, сходя на неподвижный пол. У меня развязался шнурок на правой ноге, но я не могу остановиться – меня уносит поток людей. Приходится идти, время от времени спотыкаясь, когда кто-то наступает мне на шнурки – в меньшей толпе я бы уже сто раз упала, но народу столько, что даже упасть тут невозможно. Наконец толпа выносит меня на улицу, и я хватаю ртом зимний воздух.
Из репродукторов – а они тут везде и работают постоянно, даже ночью – доносится болтовня. Я не вслушиваюсь. Я вычленяюсь из выходящей из метро толпы, отхожу в сторону и сажусь на корточки, чтобы завязать шнурки.
От метро до дома идти минут семь. Я выпрямляюсь во весь рост и собираюсь уже двигаться к дому, когда из репродукторов доносится высокий визг сирен, обозначающий проверку населения. Я чувствую, что задыхаюсь. Почему я не помчалась домой с развязанными шнурками?.. Если бы я не приводила обувь в порядок – пожалуй, я бы успела ускользнуть.
- Внимание, внимание.
Голос в репродукторе сегодня мужской. Спокойный, низкий, хладнокровный.
- В связи с внешнеполитической ситуацией производится выборочная проверка населения. Всем оставаться на своих местах.
Я задыхаюсь.
Я боюсь, что проверят меня. Меня никогда не проверяли раньше, мне везло. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.
Откуда-то с неба спускаются три синих металлических тела, похожих на квадрокоптеры – только с круглыми блестящими капсулами в том месте, где у квадрокоптеров камеры. Каждая из этих машин не больше кисти моей руки.
Люди стоят неподвижно. Уходить во время проверки нельзя – иначе по тебе могут открыть огонь. Раз пытаешься бежать – значит, ты – враг, ты имеешь связи с иностранными государствами, пытающимися осуществить интервенцию на нашу территорию.
Синяя машина опускается на уровень человеческих лиц прямо рядом со мной. Облетев меня, она приближается к парню, стоящему рядом. Я закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Мне хочется плакать.
Я не смотрю – но знаю, что машина прямо перед лицом незнакомого мне парня, и его лицо бледное, а на висках – капельки пота. Из маленького рупора на машине звучат слова:
- Президент. Политика правящей партии. Интервенция.
Машина говорит долго. Перечисляет все страны, с которыми мы враждуем, перечисляет какие-то термины, значения которых я не знаю. Парень молчит. Наконец машина отлетает от него и поднимается наверх.
Говорят, что машина читает мысли. По каким-то признакам она понимает, что ощущает человек, когда слышит то или иное слово – и выстраивает картину того, что происходит в голове этого человека.
Если парень связан с нашими политическими противниками – он не прошёл проверку. Если он мысленно не согласен с политикой партии – он не прошёл проверку. Если в его голове есть хоть какие-то крамольные мысли – он не прошёл проверку. Он не знает, справился он или нет. Если нет – он уже чипирован, он сам об этом не знает. А если он чипирован – кому-то известно всё о нём. И скорее всего, за ним, за меченым, скоро придут. Как только он дёрнется, совершит ошибку. Или не совершит, просто меченых окажется слишком много.
И их расстреляют. Его и ещё с десяток меченых.
Это не скрывается. Об этом говорится с экранов и из радио. В этом нет ничего кошмарного – просто политическая ситуация действительно непростая, вот власть и принимает меры. Просто так не метят. Человек с чипом действительно опасен для государства. Хотя бы потенциально – но опасен.
Но мне от осознания этого не легче. Потому что… кто из нас может быть уверен, что ничего преступного нет в его голове?..
Например, то, что от этого вмешательства в личные мысли меня просто коробит. Это - крамола... я знаю.
Все три машины поднимаются в небо. Меня снова не проверили. Сердце бьётся как сумасшедшее, и меня трясёт.
- Проверка окончена, - доносится голос из репродуктора.
Я срываюсь с места и бегу домой. Я спотыкаюсь на каждом шагу. Шнурки снова развязываются, но я не замечаю.
Была б моя воля – я бы вообще не выходила на улицу. Никогда.
Мама на кухне. В последнее время у неё безразличный взгляд – её ничего не радует, но и ничего не огорчает. Она сидит, уставившись в телевизор. Там гоняют новости – я всегда нарываюсь на новости, когда прихожу из института.
- …ситуация на юге ещё более обострилась, - голос диктора такой же безразличный, как и глаза моей мамы. – В южной и юго-восточной части региона был введён режим усиленной проверки населения. За сегодняшний день чипировано уже восемь человек. Власти приходится предпринимать радикальные меры ради безопасности границ и населения пограничных областей.
- Мам, привет, - окликаю я её.
- Привет, Ланочка.
Я стаскиваю с себя ботинки и задвигаю их под шкаф. Потом ухожу в свою комнату и без сил валюсь на диван. Боже, как же я устала.
На кухне шумит телевизор. В новостях показывают обращение президента. Этот голос президента… сильный и спокойный. Обычно люди чувствуют гордость, слушая обращения президента. Некоторые, бывают, плачут. Я никогда не чувствую ничего подобного. Я ощущаю себя неполноценной. Мне стыдно.
- Иногда мы должны пожертвовать своей свободой, когда на кону что-то большее. Пустить власть в свою голову непросто – но, делая это, вы вносите свой вклад в защиту государства.
Я рывком сажусь – от усталости у меня темнеет в глазах – и начинаю раздеваться. Через минуту я сижу голая на диване и не могу найти в себе сил добрести до шкафа, чтобы взять домашнюю одежду.
За окном – слабый механический звук. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Это робот-разведчик – иногда они в целях проверки заглядывают в окна. Я слышу звук фотографирования – и робот плавно удаляется.
Боже, как мне сейчас стыдно.
Я сижу на диване, прикрываясь руками – так и не одевшись – и плачу от бессилия и стыда.
Рассвет я снова встречаю в институте.
Мы зубрим, склонившись над книгами. Мы не отрываемся от печатного текста. Нельзя отрываться. Мы – никто, мы ещё далеко не полноценные люди, и поэтому мы должны молчать и стараться как можно быстрее влиться в общество. А пока что – мы бесполезны.
Физкультура следующей парой не приносит облегчения. Я выкладываюсь по полной. Физрук нещадно нагружает нас до предела: государству не нужны слабаки, государству нужны сильные люди. Я не выдерживаю таких нагрузок. У меня слишком слабые мышцы и лёгкие. Но это никого не интересует.
Посреди пары меня неожиданно вызывают в Отдел нравственного развития студентов, находящийся по соседству с деканатом. Я ухожу в раздевалку – меня провожают взгляды одногруппников. А я пытаюсь вспомнить, какую оплошность я могла допустить. Должна же быть причина, почему меня вызвали. Причины я не нахожу, и это не даёт мне покоя.
До Отдела идти минут десять. Наконец я нахожу это двухэтажное здание и захожу вовнутрь.
Коридор светлый. По стенам развешаны таблицы с рекомендациями о том, каких нравственных правил должен придерживаться студент. Напротив входа – портрет президента.
Я нахожу кабинет заведующей Отделом и стучусь.
- Входи.
У заведующей седые волосы и очки, сползающие на кончик носа.
- Здравствуйте. Вызывали?
- Да, вызывали.
Мне жутко, когда она на меня смотрит. Ненавижу, когда смотрят в упор.
- Ну, рассказывай.
- Я не понимаю. Что?
На меня смотрят как на тупую.
- Одна? Мужчина есть?
Я отрицательно качаю головой. Да. Вот и вскрылся мой косяк.
- Почему?
Я молчу, заливаясь краской.
- Тебе лет-то сколько?
- Девятнадцать.
- Твои сверстницы уже в твои годы второго ребёнка рожают. А ты?
- Мальчики меня не любят, - выдавливаю я из себя.
- Государству от тебя нужны новые люди, - резко и жёстко произносит заведующая. – Твоя задача – найти мужчину и родить.
- А учёба?..
- То есть совместить с этим учёбу ты не в состоянии? Все могут, а ты у нас особенная?
Я молчу.
Случилось то, чего я боялась. Я созрела раньше, чем нашла себе мужчину – и теперь каждый косо смотрит на меня из-за того, что я ещё не отдала долг государству.
Государству нужны люди. Больше людей. Больше новых граждан. Я знаю – так надо. Но мои родные иногда говорят, что в их годы всё было иначе – в их годы отношения между женщиной и мужчиной считались чем-то таинственным, личным и в какой-то степени святым. Они произносили слово «любовь». Я помню это слово из своего раннего детства. Нам уже не говорят таких слов – они уже заменены на «репродуктивный потенциал». И я боюсь сама себя из-за того, что смею вспоминать подобные слова.
Меня коробит – но возражать слишком страшно.
- Вижу, ты не в восторге от нашего разговора.
Я молчу.
- Я сама не в восторге, но мне за это деньги платят. Это моя работа. Тебя тоже тошнит от того, как эти синие машины залезают в твою голову?
Мне внезапно становится страшно. Я понимаю: в том, что я сейчас слышу, есть крамола. У меня сильно потеют ладони.
Заведующая поправляет очки и усмехается – и мне кажется, что ей нравится смотреть на мой испуг.
- Я же вижу тебя насквозь. Думаешь, ты умеешь хорошо скрывать свои мысли? Ты ошибаешься. Ты вся как на ладони. Ты хочешь, чтобы тебя чипировали?
Я не могу выдавить ни слова.
- Свободна.
Я пулей вылетаю из кабинета и захлопываю дверь. У меня дрожат руки. Я тяжело дышу.
Должно быть, это была провокация. Провокация. Ни один нормальный человек не станет говорить таких вещей вслух. Провокация – совершенно точно. Меня на чём-то подловили – на чём-то таком, чего я сама не заметила. И теперь пытаются спровоцировать на то, чтобы я показала своё, как говорится, «истинное лицо».
Эта седая женщина в очках запустила во мне какой-то процесс, который закончится разрушением. Зачем? Зачем она озвучила то, что я боялась произнести?..
Меня трясёт. От многих вещей, которые происходят в этом государстве, меня просто коробит. От всех этих вмешательств в личную жизнь. И если кто-то узнает о моих мыслях – мне хана. Точно хана.
Мне страшно. Я боюсь наказания. Я пытаюсь уничтожить в своей голове любые мысли, критикующие нынешние порядки. Но не получается.
Я боюсь наказания. Я шепчу выдержки из вчерашнего обращения президента. Я никогда не верила ему – но теперь пытаюсь поверить. Я готова отдаться полностью в его власть, если это уничтожит мои крамольные мысли. Ведь я только сейчас поняла, что всё зашло так далеко.
Я пытаюсь – но не могу. Мне очень страшно.
Мои родители редко говорят о том, как жилось раньше. Сейчас говорить об этом как-то не принято. Но я точно знаю то, что раньше всё было иначе. Хуже или лучше – я не знаю. Все говорят, что было хуже. Не было порядка, была анархия. Я не знаю, хорошо это или плохо.
Говорят, раньше, когда внешнеполитическая ситуация была более спокойной, не было синих машин, читающих мысли, не было роботов-разведчиков, не было постоянных сводок новостей о надвигающейся ядерной войне. Я не знаю, каково это. Я не знаю, были ли счастливы люди от этого.
Мне говорят, что сейчас – трудное время, и каждый из нас должен пожертвовать своей свободой во имя безопасности государства. Правильно ли это? Правильно. Я не имею права считать иначе.
На улице темно, и снег падает с неба. Говорят, раньше тоже падал снег – точно такой же, как сейчас. Белый, медлительный и воздушный.
Я уже совсем близко к дому. Ещё пять минут – и я заверну в свой двор. Репродукторы привычно бормочут что-то, а от проходящей недалеко дороги доносится шум машин.
- Внимание, внимание.
О, нет. Я застываю на месте.
- В связи с внешнеполитической ситуацией производится выборочная проверка населения. Всем оставаться на своих местах.
Только не это.
После сегодняшнего разговора с седой женщиной из Отдела меня трясёт. Если меня решат проверить – я обречена. Она же сказала – таких, как я, чипируют.
Откуда-то с неба спускаются три синих металлических тела, похожих на квадрокоптеры, и останавливаются на уровне человеческих лиц прямо рядом со мной. На улице слишком мало народу. У меня мурашки бегут по коже.
Нет-нет-нет, звучит у меня в голове. В висках пульсирует кровь: нет-нет-нет.
Синяя машина останавливается вровень с моим лицом.
Нет-нет-нет.
Сегодня проверяют меня. В первый раз в моей жизни. Я не знаю, что ощущаю, пока звучат кодовые слова. Только дикий ужас и ощущение того, что вот-вот упаду в обморок. Я пытаюсь заставить звучать в моей голове слова из вчерашнего обращения президента – но я, кажется, забыла все эти слова. Я забыла все слова на свете, кроме «нет-нет-нет».
Когда всё заканчивается, я практически уверена в том, что чипирована.
Мне говорят, что сейчас – трудное время, и каждый из нас должен пожертвовать своей свободой во имя безопасности государства. Правильно ли это? Правильно. Но мне плевать. Я готова отдать всё, что угодно, за то, чтобы никто не влезал в мою голову.
Новый день я снова встречаю в институте. После вчерашнего я испытываю страх перед всем и всеми и поэтому не могу сосредоточиться на учёбе. На меня орут. Я – бесполезная и тупая, и мне не место в том мире, в котором я живу.
После пары я ухожу в туалет и плачу весь перерыв. Мои родители говорили, что в их время можно было прогулять пару. Я слабо этому верю, ведь так не бывает. Хотя… кто его знает. Но я точно знаю одно – через десять минут я должна быть на паре, и у меня, как у бесполезного на данный момент существа, не может быть никаких оправданий.
После четвёртой пары всех студенток и студентов вызывают в актовый зал. Это странно, это необычно. Я чувствую, что должно произойти что-то плохое – ведь события, которые выходят из ряда вон, редко бывают хорошими.
Мы стоим в актовом зале и напряжённо ждём. Мы напрягаемся ещё больше, когда в зале появляется наш декан. Он окидывает нас всех хмурым взглядом и сообщает, что ему поступило извещение о том, что один из тех, кто уже долгое время находился в стенах нашего института, вчера был чипирован.
Я уверена, что это я. Я чувствую, что ещё немного – и я грохнусь в обморок.
Декан называет имя чипированного человека. К моему удивлению, это не моё имя. Это имя седой заведующей из Отдела нравственного развития. Теперь она должна быть уволена, поскольку чипированные не имеют права заниматься образованием молодого поколения. У меня все эмоции будто умирают. Мне как-то всё равно. Главное, что это не я.
Я стараюсь, чтобы меня не слишком трясло. Я была уверена, что назовут моё имя – и теперь, когда явно пронесло, я не могу унять дрожь во всём теле.
Потом нас распускают – обратно по кабинетам и аудиториям. Этот небольшой казус не должен помешать учебному процессу. Остаток дня проходит в напряжённой тишине.
О прошлом, о том, что предшествовало привычному укладу жизни, не принято говорить. Однако об этом всё же иногда говорят.
Мои родители иногда говорят, что скучают по тому времени. Их юность прошла в то время, когда никто не мог залезть в твою голову и чипировать тебя. Они иногда рассказывают о том, как девушки и парни времён их юности бездельничали, любили и говорили такие крамольные вещи, о которых сейчас и думать-то нельзя. И мне становится не по себе при мысли о том, насколько бесконтрольны были люди в то время.
Хорошо ли это? Я не знаю.
Плохо ли это? Я не знаю.
Я знаю только одно.
В их жизни не было столько страха.
|
