 Фанфик «Огнём»
Шапка фанфика:
Автор: Nariko
Персонажи: Москва, Санкт-Петербург; упоминается французская армия
Жанр: ангст, драма
Предупреждение: насилие
Рейтинг: R
Размер: Мини, 7 страниц
Содержание: К двухсотлетию Отечественной Войны 1812 года. Фанфик посвящён событиям пожара в Москве 1812 года, рассказанных от лица Санкт-Петербурга.
"И пусть до сих пор мы с ней терпеть друг друга не можем, но в моей памяти навсегда застыла картина корчащейся от невыносимой боли девушки, всепоглощающие языки жадного пламени за окнами и тот образ смерти, пришедшей с тем огнём."
Статус: закончен
Дисклеймеры: персонажи и идея полностью принадлежат мне, и любые сходства абсолютно случайны.
Размещение: С моего разрешения С:
От автора: Вряд ли этот фанфик несёт историческую ценность, хоть я и пыталась акцентировать на ней своё внимание, так что прошу извинить за неточности, историком не являюсь :З
Текст фанфика:
1
Когда всё это произошло, я был ещё совсем ребёнком, хотя отнюдь не маленьким. Да, внешность упорно говорила, что мне всего лишь лет восемь от силы, но пережил я больше, чем самый именитый знахарь. Взрослая душа в теле ребёнка — это судьба любого города. Но кто сказал, что нам чужды человеческие страдания?
Было очень холодно, наверное, из-за распахнутых настежь окон. Но сестру это нисколько не тревожило. Москва ходила туда-сюда по помещению, и её шаги отдавались в пространстве глухим эхом, иногда не слышным за порывами налетевшего ветра. Я лишь плотнее укутался в в пальто — осень на подходе, холодает. Смотреть на сестру в военной форме было непривычно: вместо богато украшенного платья, которое, как она сама рассказывала, шили лучшие мастера, на ней был строгий, тёмно-зелёный камзол с красными манжетами, туго затянутый на талии ремень, белоснежные, слишком выделяющиеся на фоне тёмной ткани перчатки и высокие чёрные сапоги, что явно были велики.
Я чувствовал, что она напряжена. Хотя не нужно быть провидцем, стоит лишь взглянуть на её лицо, где вместо ранее прекрасной улыбки и весёлых глаз, были стянутые в тугую ниточку губы и взгляд, горевший решимостью и... отчаянием? Наверное. Что-то внутри тонкой детской души говорило мне, стучало в мозгу протестующим звоном, но я упорно не желал ничего слышать, пытаясь убедить себя, что всё хорошо и я знаю всё (что было, разумеется, не так). Была уже ночь, глаза невольно слипались, но я ждал её действий. Наконец, я решился спросить:
— Москва, скажи, что ты..., — но она грубо прикрикнула на меня и, остановившись по среди кабинета, впилась взглядом в потрёпанный отрывной календарь, висевший на стене. На пожелтевшем листке ярко-чёрными цифрами было выведено число 31.
Всю её напряжённость как рукой сняло. Гордо вскинув голову, как она всегда это делает, завидев другие города, столица что-то прошептала себе под нос и быстро выбежала из кабинета, совсем забыв обо мне. — тяжело вздохнул, но это было вполне обычным поведением сестрицы, не отличавшейся особой заботой о других. Взобравшись с ногами на кресло, я свернулся в клубок, и не заметил, как уснул.
2
— проснулся от гулкого шума вокруг меня и слепящего, нещадно бьющего по глазам света. Протерев глаза и нехотя открыв их, я понял, что Москва держит меня на руках, крепко прижимая к себе. На ней вся та же военная форма, что и прошлой ночью, только вот глаза другие. Испуганные.
— Куда мы? — дёрнул я её за ворот камзола.
— Успокой душу, всё хорошо, — слишком горько она прошептала эти слова.
Она бежала по коридору, иногда спотыкаясь. Здание было совсем пустое, раньше я всегда встречал тут самых близких людей императора, но сегодня похоже мы одни. Спустившись по лестнице, Москва толкнула плечом тяжёлую дубовую дверь и выбежала на площадь. Я не сразу заметил, что привычно стоявшие у входа солдаты исчезли. Мои глаза расширились то ли от удивления, то ли от испуга. Хотелось думать, что всё это глупый сон, что на самом деле я всё ещё лежу на том старом потрёпанном кресле в холодном кабинете. Но нет.
Я сильнее прижался к сестре. На площади было столько народу, сколь отродясь мне не приходилось видывать. Женщины, мужчины, дети, старики, все бежали, все смешались в каком-то неопределённом потоке паники и страха. Чувство гибели весело в воздухе, и может поэтому к громким крикам людей добавлялось отчаянное ржание извозческих лошадей. Неприметная горстка полицейских отчаянно пыталась успокоить народ.
Москва пробиралась сквозь галдящую толпу, тяжело дыша, и я мог чувствовать, как сильно колотится её сердце. Сквозь мелькавших людей я сумел заметить повозку, у которой уже толпились люди. Сестра резко остановилась, дальше не пройти.
— Помогите! — слух дёрнул короткий, но громкий женский крик.
Я оглянулся и увидел рухнувшую женщину, очевидно дочь или жену какого-нибудь купца или офицера. Споткнувшись о подолы пышного платья, она, как выброшенная на берег рыба, трепыхалась и не могла встать в этом живом хаосе. Я как и все, впрочем, бесстрастно глядел на её бесплодные попытки подняться. Я даже сам удивился своей хладнокровности, когда услышал тонкий хруст сломанной руки и гортанный, хриплый возглас. Но тонкая струйка алой крови, вдруг медленно потёкшая по брусчатке и пачкавшая ботинки бегущих людей, привела меня в сознание и я, как и вправду маленький мальчик, начал плакать и молить Бога, святых, да я хоть дьявола готов был молить в тот момент! — лишь бы всё это исчезло.
Сколько я так всхлипывал на руках сестры, не знаю. Но сквозь застилавшие мир слёзы я смог разглядеть очертания женских рук, протянутых ко мне.
— Давайте мальчика сюда! — крикнула женщина, сидевшая в повозке.
— Не трусь, ты же не девочка, — улыбнулась Москва, когда я уже сидел на коленях женщины.
— Я не трушу! — крикнул я, сжав кулаки, но голос всё-таки подрагивал.
— Тогда прощай, братик?
Вопрос. Но какой на этот вопрос может быть ответ? Я неуверенно кивнул, всё ещё не понимая, что к чему. Но девушка уже растворялась в толпе, её яркий камзол таял в гуще народа. Тут в мозгу щёлкнуло, как будто запуская сознание, и далёкий голос в голове говорил, что может я последний раз её вижу.
— Стой! Стой, вернись! — собственный крик доносился до меня как из тумана.
Под хриплую команду извозчика повозка тронулась, заставляя людей отбегать подальше от взволнованных лошадей. На минуту мне показалось, что я увидел её — Москва стояла рядом с каким-то мужчиной и... рыдала. Но всё это исчезло так же быстро, как и яркое солнце, ушедшее в облака, и мне ничего не оставалось, как прижаться к женщине, что держала меня, и отрешённым взглядом осматривать бежавших в панике людей.
3
Всю дорогу, не знаю, сколько она уже продолжалась, я чувствовал себя чужим и потерянным, даже ласковые успокоения женщины не помогали. На её вопросы о самочувствии, как меня зовут, откуда родом, на всё я отвечал неохотно, словно не своим голосом, продолжая каким-то пустым взглядом осматривать окрестности. Хотя я прекрасно понимал, что всё равно не умру, ведь не человек, значит и сестра не умрёт. Но сомнения уже изгрызли меня изнутри, сжавшись в огромный ком, и как опухоль изъедали и мучили, сильнее любой боли. Мы давно выехали за купеческие пределы города, и сейчас перед нами рядами тянулись деревянные домики в один-два этажа, уже почти пустые, без жильцов. Некоторые семьи только собирались покинуть дома, оттаскивая плачущих детей и спуская с верёвки верных псов. Тут было заметно пустыннее, чем на оживлённой площади.
Вдруг кто-то в повозке завороженно вскрикнул:
— Смотрите!
Я обернулся. Над городом поднимался столб светло-серого дыма. Судя по встревоженным крикам, горел дом совсем неподалёку. Второй столб, уже с искрами, горел чуть дальше, но яркие языки пламени вскакивали над крышами домишек.
— Куда ты? Извозчик, останови!
Но я, выпрыгнув из повозки, со всех ног бросился в сторону города. Спотыкался о камни, падал, понимался и, не замечая ушибов и порезов, снова бежал.
Дальше события проходят словно через какую-то пелену. Знаю, что шёл до вечера, а на ночь свалился спать в заброшенном сарае.
На утро, уж не знаю, какого дня, я проснулся и понял, что ужасно замёрз. Пальто было мокрое, грязное, а от левого сапога отлетел каблук. Я скривился, оглядев себя в ближайшей луже. Ну разве так должен выглядеть город?
— выполз на пустынную улицу и увидел, что столбов дыма стало больше, а цвет их теперь не светлый, а какой-то дьявольски чёрный. Медленно я поплелся вдоль покосившихся избушек, подбрасывая облетевшие листья. Мелкие лужицы уже подёрнулись первой наледью, говорившей о скорой зиме, а холодный, пронизывающий ветер совсем не сочетался с яркими вспышками огня над крышами домов. Я попытался прикинуть в уме и вспомнить, какое же сегодня число. Тогда тридцать первое было ведь? Значит сейчас... Наверное, да, точно, сейчас второе сентября 1812 года.
4
Очень, совершенно невыносимо хотелось есть, но в покинутом людьми городе не осталось ничего. Я зашёл в одну из оставленных изб у дороги, двери никто и не думал запирать, всё настежь. Да, разве что мебель не унесли. Судя по обстановке, семья собиралась в большой спешке: на полу валялись вещи, перевёрнутая посуда на широком деревянном столе. Присев на корточки, я поднял с пола глиняную свистульку в форме лебедя. Всегда любил их, хотя Москва каждый раз брезгливо хмурилась, завидев у меня игрушку. "Как маленький, честное слово! Уж век живёшь, а ума не более, чем у гуся дворового!" На губах проступила невольная улыбка, и я положил находку в карман. Оглядевшись, вздохнул и подошёл к большому буфету. С трудом смог повернуть торчавший в ржавом, совершенно ненужном замоче ключ и открыть скрипящие дверцы. Пусто. Более тщательные поиски тоже ни к чему не привели, я только больше измотал себя.
— Жги! Жги давай! — раздался твёрдый мужской голос.
Я вздрогнул и подбежал к разбитому окну. На соседнем переулке двое мужиков бросали горящие палки в окна избы, пока пожилая женщина пыталась утихомирить двух детишек. Я мигом выскочил из дома. Чувство голода покрылось более сильным мучением — страхом. Москва полыхала, и чем дольше я бежал, тем ближе подбирался ко мне огонь. Дыхание уже давно сбилось, к усталости и голоду примешалась невыносимая жажда, но со слезами на глазах, шепча под нос глупые мольбы, я слепо бежал по запутанным московским улочкам. Читать покосившиеся названия было бесполезно, они всё равно мне ничего не говорили. Послышался грохот и в воздух взметнулся столб искр — где-то обрушилось здание.
Я рухнул на колени, со всей силой ударил кулаком по замёрзшей луже. Тонкий, ещё совсем непрочный лёд хрустнул. Отбросив в сторону льдинки, я прильнул к воде. Холодная!
Снова треск, но на этот раз совсем близко. Вскрикнув, я отскочил, как прямо на моё место рухнул небольшой деревянный забор. Языки пламени облепили дерево и словно в пьяном танце, выбрасывая в воздух искры, пожирали его. Я, испуганный, снова бросился бежать. Но теперь жадным пламенем было охвачено всё. Где посреди этого ада искать сестру, я не знал.
"Арбат" — с горящего дома мне под ноги упала покорёженная табличка. "Арбат, Арбат," — название улицы было смутно знакомым. "Точно, это одна из центральных улиц! А вдруг сестра в Кремле? Значит я совсем близко!" Эта мысль придала мне немного уверенности, и я вновь улыбнулся и вовсе и не замечал, как по соседней улице на восток шла колонна солдат, подбрасывая горящие факелы и палки. Русская армия отступала. Москва была оставлена врагу.
Глаза начали слезиться от едкого дыма, а пепел забиваться в ноздри. Я невольно чихнул. Горло першило, а забытые терзания тела вновь вернулись. Но я не умру. Я же город! И не убегу. Я же... Люблю её, да? Взбалмошную, всю такую неправильную, грубую. Чёрт меня дери, я люблю тебя! Люблю, потому что ты единственный близкий мне человек! Люблю я тебя, Москва!
Я прислонился к каменной стене дома и заплакал. Страх, обида, злость, любовь, всё расцвело в душе пышным букетом и потоками слёз и прерывистыми рыданиями вырывалось наружу. Один, я заблудился, я боялся, я не знал. А она где-то в этом огненном месиве, казавшимся ожившим адом. Я что-то невнятно бормотал, сухо покашливая от едкого воздуха, и захлёбывался рыданиями. Но вдруг я почувствовал прикосновение к руке. — резко обернулся и встретился взглядом с тёмно-серыми глазами.
— Москва! — я, в слезах, кинулся к ней на шею, продолжая плакать, а она гладила меня по голове, шепча какие-то успокоения. Я не видел её лица в тот момент, но я надеюсь, что она улыбалась.
— Ладно, кончай рыдать, не малой уже, — снова эти её упрёки, но на этот раз голос был нежным и чуточку смешливым.
Я посмотрел ей в лицо. На щеках Москвы были видны небольшие порезы и уже успевшая засохнуть кровь. Вся она была перемазана сажей, как угольщик и только глаза оставались такими же ясными. Длинные русые волосы, некогда сплетённые в толстую косу, клоками падали на плечи.
— Тебе не больно? — почему-то поинтересовался я.
В ответ столица засмеялась, но тут же смех был прерван приступом кашля.
— Да ну что ты! — махнула она рукой, улыбнувшись. — Пойдем.
Она снова взяла меня на руки, хотя я вяло сопротивлялся и уговаривал её поставить меня обратно. Не скрылось от меня и то, что пока мы шли по каменным мостовым, Москва сильно хромала.
Пожары полыхали уже повсюду, но девушка уверенно пробиралась сквозь горящие улочки и дворы, совсем не такие как в Петербурге. У меня ровные улицы, прямые, широкие проспекты, а тут целый лабиринт. "Даже вздумай враг захватить город, он бы до Красной Площади только через год добрался," — подумал я, когда Москва остановилась перед небольшим каменным домом и наконец поставила меня на землю. Маленький переулочек, ещё не объятый пламенем, наверное потому, что дома на нем были почти каменными, лишь верхний этаж сделан из крепкого сруба. Жар и фонтаны искр казались теперь каким-то далёким ведением в этом тихом мирке.
Девушка открыла дверь и подтолкнула меня внутрь. Та же обстановка, что я видел до этого: пусто, только мебель. Сестра подошла к массивному рендвану и взяла с полки очерствелую, уже покрытую плесенью буханку чёрного хлеба.
— Голоден ведь? — отщипнув приличный кусок, сказала она.
Конечно голоден! Забыв все слова благодарности, я выхватил хлеб из рук столицы. Пока я жевал, она села на небольшой деревянный стул у окна.
— А ты не будешь? — участливо спросил я, дёргая её за рукав испачканного и в некоторых местах рваного камзола.
— Спасибо, но я не хочу, — она потрепала меня по голове. — Ешь сам.
В душе снова что-то зашевелилось. Я отложил хлеб на стол, хотя до сих пор безумно хотел есть.
— Москва? — тихо спросил я, глядя на её искажённое болью лицо.
— Я в порядке, отойди! — прохрипела она, хотя её тело подрагивало мелкой судорогой.
Я послушно отошёл от столицы, а она, дрожа как осиновый лист, начала корчиться и осела на пол. — не смел даже пошевельнуться, ведь просила не подходить. Изо рта девушки полилась пена, смешанная с кровью и какой-то непонятной чёрной слизью. Глаза стали огромными, дыхание прерывистым и громким, а тело теперь трясло крупной дрожью.
Я, закрыв рот ладонью, отпрянул от неё, но споткнулся и упал. Москва скорчилась на полу, визжа и извиваясь, плюясь пеной, словно её душили и жгли одновременно. Жгли... С минуту я смотрел, как сестра в агонии корчится на полу, издавая совсем не человеческие звуки, истошно рыдая. Что-то подталкивает. Я вскочил и, спотыкаясь, побежал в глубь дома. Трапезная.
— Господи, Господи, что же ты творишь! — отчаянно кричал я, весь в слезах, беспорядочно ища что-то, хлопая дверцами шкафчиков, даже не осознавая действий. — Если ты есть, Господи, почему ты всё это делаешь?!
Руки обхватили деревянную рукоятку ножа. Как заведённая кукла, я бросился обратно к сестре. Весь пол был залит непонятной слизью, пахнущей чем-то кислым, с неприятным металлическим запахом. С трудом сдерживая порывы рвоты, я сел около Москвы, всё ещё брызгающей пеной, пытаясь одной рукой прижать её к полу. Я никогда в жизни не видел таких страшных глаз. Даже пока разрезал ткань камзола, но всё равно смотрел в эти безумные, разъярённые, полные боли, невыносимой боли глаза. Когда плотная ткань формы поддалась, меня всё-таки стошнило, благо в сторону. Всё тело сестры было покрыто уродскими струпьями, которые лопались прямо на ней, выплескивая струю гноя, крови и странной чёрной штуки. На месте лопнувших тотчас возникали новые, постепенно превращая некогда прекрасное женское тело в большой бесформенный уголь.
С потолка посыпались обгорелые доски — огонь добрался до нас. Я схватил подмышки изуродованное тело всё ещё живой сестры и потащил на улицу. Пылало. Всё пылало. Вокруг был только один цвет — алый. День, ночь, время исчезло, сгорело в огне. Я тащил, обливаясь потом, тащил извивающуюся и орущую Москву куда глаза глядят, лишь бы идти.
Огнём. Всё охвачено огнём. За что, Господи?!
Свист и переливы. Сквозь огонь. Мелкий дождик и снова переливы маленькой, тихой свистульки. Такие плавные, красивые. Люди, я не помню их лиц, подхватили меня на руки, взяли сестру. А в пламени свист и переливы.
****
— Ну что тебе всё неймется, а? — грубо прикрикнула сестра, когда я закрыл дверь больничной палаты.
Сегодня я навещаю её уже третий раз за день, но хоть Москва и говорит, что я ей безумно надоел, вижу, что она довольна. — сажусь рядом с ней на кушетку и достаю из кармана пальто маленькую свистульку в форме лебедя, которую нашёл в том заброшенном доме.
События пожара теперь всплывают в памяти как через мутное стекло. А последние я вообще помню плохо. А вот Москва не помнит ничего. Эти дни вышли из её памяти, как писатель вырывает из тетради ненужный лист. Уже неделю она лежит в госпитале, перевязанная бинтами. На прикроватном столике лежит куча бумаг — от работы города никуда не денешься, хоть умри.
— Что это за хлам ты притащил опять? — откашлявшись, говорит столица, недоверчиво поглядывая на свистульку.
— Это не хлам, — качаю головой.
Я приставил глиняную фигурку к губам и подул. Свистулька издала высокий, булькающий, но приятный звук. Я попробовал ещё раз, но на этот раз дунул слабее. Звук получился ниже и тоньше.
— Боже, дай сюда! — сестрица выхватила у меня игрушку. — Видишь эти маленькие дырочки? — она указала пальцем на отверстия в спине лебедя. — Если их зажимать, то получаются разные ноты. Гляди!
Она аккуратно поднесла свистульку к губам и начала играть. Я как завороженный слушал переливы, а она лишь улыбалась, наблюдая за моими расширенными, так по-детски удивлёнными глазами. Ну и что, что я плохо играю? Главное, что это свистулька не выполнила своё предназначение — не стала подношением к твоей могиле.
|
