 Фанфик «Цепочкой лисьих следов»
Шапка фанфика:
Название: Цепочкой лисьих следов
автор: Lumino
Рейтинг: R
Пейринг: Чикаге Кадзама/Окита Соджи
Фандом: Hakuouki
Жанр: ангст, драма
Размер: мини
Статус: завершено
Дисклеймеры: не претендую.
Размещение: запрещено.
Посвящение: Aine, тебе.
Текст фанфика:
Изменившись, сумей измениться,
Маски слишком похожи на лица -
Быть собой - в человеческой власти.
Помолчи... не спугни своё счастье.
Ночь колышется вокруг плотным темно-синим маревом, ветерок шевелит волосы на затылке, участливо холодит разгоряченную кожу. Каждый вздох отдается в груди сиплым хрипом и тянущей болью, словно между ребер воткнули острую катану, да там и оставили.
Я бреду по улице, не разбирая дороги, и прохожие изредка несильно толкают меня плечом, налетая, спеша куда-то по своим суетливым делам. День выдался тяжелым, и в душе будто камень ворочается – так тоскливо и больно. Кондо-сан был казнен семнадцатого апреля, пока я еще находился в больнице, и я поспешил добраться до шинсенгуми, чтобы узнать что случилось.
Кондо-сан сам сдался, сам вышел к врагу, только бы остальные сумели уйти. И Хиджиката, поклявшийся защитить его, оставил его там, бросил и спасся! Да, это был последний приказ, но кому от этого легче?
Я вдыхаю слишком глубоко, и легкие тут же взрываются болью, заставляя упасть на колени и кашлять, кашлять, пока в груди не перестает полыхать жар. Я стою на коленях, пытаясь отдышаться, и негромкие голоса заставляют вздрогнуть и прислушаться.
Они собираются напасть на шинсенгуми. Хиджиката-сан еще не до конца выздоровел и не сможет защитить себя, а значит, это должен сделать я.
Дерево задумчиво покачивает над головой ветками, и я прислушиваюсь к ночным шорохам, и в душе нет страха, потому что это время моей веры и моей правды. Кондо-сан погиб ради отряда шинсенгуми, значит, и я последую за ним. Я знаю, что не переживу этой ночи – боли в груди становятся все сильнее, крови на платках все больше, да и будто трескается что-то внутри, подрываемое силой сыворотки расэцу.
Они не скрываются, и я отлично вижу отсветы факелов в нескольких десятках шагов от дерева, потом огоньки затухают, и темные силуэты людей неторопливо начинают движение.
Я не стану скрываться или нападать из засады. Пусть видят, откуда придет смерть, пусть смотрят мне в глаза – и умирают, потому что я полягу здесь, на маленькой поляне рядом с большим деревом, что сейчас сочувственно шелестит зелеными листьями – я не отойду ни на шаг.
Я почти чувствую холод от лезвия меча в своих ладонях – или это просто смерть дышит рядом со мной? Заговорщики подбираются ближе и наконец-то меня замечают. Они в удивлении тормозят – еще бы, план нападения ведь был секретом, а тут непонятно откуда сумасшедший парень с мечом! Я бы тоже остановился, честно.
Миг сомнений проходит, и мужчина впереди нетерпеливо машет рукой, и двое стрелков опускаются на колени, сжимая ружья, и прицеливаются. Пули свистят в воздухе и застревают в моем теле, но я не чувствую боли, будто холод убил все ощущения. Лишь падаю на колени, потому что телу тяжело держаться прямо, и склоняю голову к земле, опустив катану.
Они с радостным воплем бросаются ко мне, но мне хватает мгновения, чтобы выпрямиться и нанести удар, снизу вверх, вот так, когда капли крови попадают на одежду, стекая уродливыми ручейками.
- Да что же ты такое?! – вопит кто-то сзади, и все смолкают, невольно начиная пятиться назад.
Это начинает действовать сыворотка отимидзу, и волосы из каштановых прядей обращаются легким летящим белоснежно-серым пеплом, а глаза расцвечиваются оттенком рассветного неба.
- Капитан первого подразделения шинсенгуми. – Поднять голову, взглянуть на тех, кого корежит и ломает страх в нескольких шагах от меня. – Окита Соджи.
Страха все-таки не хватает, и заговорщики бросаются на меня, словно спущенные с цепи псы, захлебываясь воплями, которые, наверное, должны были их подбодрить. Я не издаю ни звука, бесшумно скользя в темноте, и меч с каждым взмахом рассекает податливую плоть, и я слышу крики боли и ужаса – видимо, вид у меня действительно пугающий.
Надо отдать им должное – они не сдаются, даже несмотря на то, что я в одиночку понемногу сокращаю их число. Не так-то они были трусливы, когда шли убивать Хиджикату-сана, или Тидзуру, или Сайто.
Уверен, если бы судьбу можно было изменить, они бы за сотни шагов обошли эту пустынную тропинку, а может, и вовсе бы расстались с мыслью о смерти Тоши.
Но, если бы мне дали еще один шанс, я бы ничего не изменил.
Излюбленная техника – правое плечо, левое плечо, безукоризненный укол в горло. Кто-то шустрый вскользь задевает шею, и чувствую, как теплая струйка стекает куда-то на грудь. Меч звенит в моей руке, с радостью испив свежей крови, и мне кажется, будто я слышу призрачный смех, ощущаю рядом чье-то присутствие. Я резко оборачиваюсь, но сзади пустота. Я спешу развернуть тело, но оно, будто вновь став человеческим, чертовски медленно двигается, и удар в спину не замедлит себя ждать.
Как учил меня когда-то Кондо-сан – никогда не бей в спину, ибо одно бесчестье себе добудешь. Но безымянному самураю не до чести и достоинства, лишь бы живым отсюда уйти.
Словно кнутом вытянули поперек спины, а потом присыпали солью – я подавился вдохом, и чужая катана со звоном предвкушения разрезает воздух, метя мне в живот, и я поднимаю руки, отчетливо понимая – не успею.
Воздух застревает поперек груди, но руки довершают замах, и самурай валится на землю и уже не шевелится. Я бросаю взгляд вниз – по форме расползается пятно крови, но тут же поднимаю глаза и с трудом блокирую удар: завидев, что меня ранили, оставшиеся набросились на меня, как оголодавшие вороны на дохлую кошку.
Сознание ускользает, будто легкий серый туман, стелющийся над долинами по вечерам, словно легкие потоки ветра, трепещущие в пепельных волосах, и я каким-то чудом продолжаю уворачиваться и блокировать, нападать самому. Пальцы будто леденеют, до онемения стискивая рукоять катаны, потому что кажется, что она – единственное, что удерживает меня, и если я отпущу ее, то упаду и больше не встану.
Я делаю еще несколько взмахов мечом, отбиваясь, когда понимаю, что никого и не осталось-то. Все заговорщики полегли здесь, на дороге к городу, рядом с полянкой, где растет большое дерево. Ветер шумит в его листьях, и мне кажется, будто он тоскливо вздыхает, словно приговаривая: вот и все, Окита Соджи, доигрался…
Пальцы сводит судорогой, и я не выпускаю клинка, когда силы, точно взмахнувшие сотнями крыльев бабочки, вмиг оставляют меня, и ноги подгибаются, а я не могу больше держать себя, да и зачем?
Я падаю на колени и осторожно заваливаюсь на бок. Одежда промокает – кажется, подо мной чья-то кровь, но мне совершенно все равно, потому что надо мной темное суровое небо и яркие искорки звезд, и кажется, будто здесь не осталось чистого воздуха – все заполняет собой терпкий медный запах свежей крови. В груди нарастает боль, раненую спину царапает сухая земля, будто по всей ране забивают острейшие иголки, в животе растекается огонь, и с каждой его искрой все меньше остается жизни.
Я почти улыбаюсь, потому что сделал то, что должен, и смогу умереть, защищая честь и устои отряда шинсенгуми. Боль отступает куда-то на задний план, в душе необъяснимое умиротворение, и я успокаиваюсь и прикрываю глаза, когда слышу чьи-то шаги.
Я не хочу открывать глаз, потому что мне уже нет разницы. Хотят взять меня в плен – да сколько угодно, все равно мне недолго осталось. Прислушиваюсь: шаги легкие, четкие, летящие, будто человек ступает, словно уверенный в себе хищник, тихо, но не таясь и не испытывая страха. Да и какой здесь страх, когда я умирающий лежу на земле, похожий на сломанную куклу?
Ветерок обдает лицо: человек склоняется ниже, и я улавливаю какой-то непонятный запах, терпкий, похожий на сочетание свежести и моря. Тонкие прохладные пальцы касаются лица, и я вздрагиваю, открывая глаза.
Надо мной, опустившись на корточки, сидит Кадзама.
- Смотрю, туго тебе пришлось, волк.
Губы размыкаются неохотно, но я все-таки выдавливаю:
- Волк?..
Чикаге некоторое время молчит, задумчиво глядя на меня, и дрожь невольно пробегает по телу: глаза с каким-то непонятным чувством изучают меня, и эмоции эти мне совершенно не нравятся.
- Да, пожалуй, похож… Думаю, тебя одолевает вопрос, что я здесь забыл, - я молча выдерживаю испытующий взгляд демона, и он усмехается. – Мне было интересно посмотреть, так ли хороши в бою воины шинсенгуми, а в особенности – их расэцу.
Я фыркаю и тут же хватаю ртом воздух – боль не дает забыть о себе, при случайном глубоком вздохе тут же обжигая живот и грудь.
- На Хиджикату не насмотрелся?
Глаза его серьезнеют, а я вспоминаю, как облетела штаб повесть о схватке Кадзамы и нашего замкомандира. Надо сказать, то было первое обращение Тоши расэцу, да еще и при дневном свете!
Мне кажется – а может, это просто галлюцинации – что я различаю тонкую полосу царапины на щеке у Чикаге: это память, что оставил ему Хиджиката в том бою.
- Не заговаривайся, волк, - шепчет демон, и его лицо оказывается еще ближе, так, что я могу заглянуть в самую глубину его красных глаз.
Интересно, если я волк, то кто тогда он сам? Я рассматриваю тонкие черты лица, усмешку на губах и притаившиеся в уголках глаз коварные искорки, светлые льняные волосы до плеч, похожие на легкий пух – наверное, такие же пушистые и мягкие… Черт, что за мысли в голову лезут!
- Полюбовался? – не обращаю внимания на предупреждающий взгляд: какая разница, умереть от ран или от его меча?
Кадзама недобро улыбается, показывая острые зубы, и меня осеняет: лис, вот кто он. Самый настоящий, со светло-рыжей шерстью и заостренными чертами лица. Красные глаза, правда, в образ не вписываются, ну и ладно.
- Не очень, капитан. Но, к сожалению, ты скоро развеешься пеплом, а я бы еще на тебя взглянул…
Во взгляде мелькает что-то хищное, и я невольно передергиваюсь, вздыхая и прикрывая глаза. С каждым словом демона он словно бы отдаляется от меня: я слышу его все хуже и хуже, пока, наконец, не проваливаюсь куда-то во тьму, и успеваю подумать: это и есть смерть?
Когда знамений судьбы
Не ждёшь ни ночью, ни днем,
Не так ли глупо бежать
Вслед за болотным огнем?
И ты б давно перестал,
Но интересно одно:
Куда тебя приведёт
Цепочка лисьих следов?
Мне чудятся чьи-то не слишком нежные, но осторожные руки, стягивающие одежду, легкие, словно касание лепестка сакуры, прикосновения к груди, ключицам, плечам, шее, пряди чужих волос на моей щеке. В один момент боль обжигает внутренности огнем, и я кричу, захлебываясь этими ощущениями, и кто-то целует меня, не давая сходить с ума от страданий. Я словно тону в них, они обнимают меня и не собираются отпускать, и я тихонько скулю, пока что-то внутри сгорает, причем в буквальном смысле, опаляет грудь и заставляет рвано дышать, будто кислорода не осталось.
Я открываю глаза, когда прохладный ночной воздух из-за приоткрытой створки овевает лицо, и несколько мгновений лежу, пытаясь вспомнить, кто я и что со мной. События прошедших дней накатывают постепенно: схватка с заговорщиками, ранения, какой-то человек, появившийся рядом со мной. Черт, не человек, а Кадзама!
Я со стоном поворачиваюсь на бок, тут же зашипев от тянущей боли и откидывая одеяло: на животе белеет тонкая полоса шрама. Чувствую, что сошел с ума – я был ранен, я умирал, так почему я еще живой? Непостижимым образом все зажило, будто я снова мог регенерировать, как расэцу, а не исчерпавший все силы человек.
Дверь негромко скрипит, и тень падает на противоположную стену. Кадзама не задерживается в дверях, проходя в середину комнаты. Он усмехается, видя мое недоумение, и не дает мне разразиться гневной тирадой:
- Не переживай, волк, ты не в аду. Впрочем, в рай бы тебя тоже не взяли с таким телом… - он что-то неразборчиво произносит в конце, и я хмуро смотрю на него.
- И что тебе нужно?
- Жизнь демона в десятки раз длиннее жизни человека. Мне захотелось посмотреть, выдержишь ты мой эксперимент, или нет.
Память накатывает волна за волной, и я вспоминаю огонь и боль, переплавлявшие тело, заставляющие кричать и кричать, не прекращая, потому что тело умирало и снова возрождалось. Некстати вспомнились и чьи-то поцелуи и руки, и, честно, глядя в горящие глаза Кадзамы, я сомневаюсь, что прикосновения принадлежали женщине.
- Что ты со мной сделал, сволочь? – произношу тихо, не отрывая взгляда от его лица.
Он ухмыляется и подходит ближе.
- Видишь ли, всего лишь усовершенствовал сыворотку. Кажется, кто-то из шинсенгуми долгое время пытался сделать это, но у него не было нужного компонента…
- Кровь демона, - шепчу, мгновенно вспомнив охоту Саннан-сана за Тидзуру, чтобы добыть ее крови.
Чикаге хмыкает, опускаясь на кровать. Я ногами чувствую тепло его тело: такое ощущение, что он просто пылает.
- Значит, слышал об этом. Усовершенствованная отимидзу излечила твой туберкулез, а также избавила от побочного эффекта в лице мгновенной смерти в случае расхода сил. Времени у меня было мало, твое тело уже умирало, так что пришлось поделиться с тобой сначала только кровью, а уже потом, здесь, напоить тебя.
Заметив отвращение на моем лице, Кадзама чуть закусывает губу, словно раздумывая над чем-то, и кивает:
- Понимаю твое недовольство – это было не из приятных. Зато возымело нужный результат, верно?
- Это был ты? – пропускаю уточнения насчет сыворотки мимо ушей и задаю свой вопрос.
Лис смотрит на меня и несколько секунд молчит, медленно облизывая губы. От его жеста меня бросает в дрожь – знать бы с чего бы это?!
- О чем ты, волк? Я не знаю, что ты имеешь в виду. Напоил тебя я.
Он открещивается так умело, что, не знай я наверняка, точно поверил бы. Упрямо мотнув головой и радуясь отсутствию боли, произношу:
- Ты прекрасно знаешь, что именно я хочу знать.
В красных глазах демона я замечаю насмешку и лукавство, и чувство опасности, прямо-таки кричащее рядом с Чикаге, ненадолго пропадает, позволяя мне процедить:
- Ты, ублюдок, посмел прикоснуться ко мне?
Выражение его лица не меняется, и я не успеваю заметить его движения. Просто Кадзама молниеносно бросается на меня сверху, и я чувствую, как он тисками удерживает мои руки над головой.
Губы почти касаются уха, когда он шепчет:
- Знаешь, ты начинаешь забывать, где ты и с кем ты. Ты, даже получив силу расэцу, абсолютно беспомощен передо мной, - я шиплю сквозь зубы, когда он прикусывает шею, и пытаюсь вырваться.
Превращение далось мне легко, и ощущения – словно прыжок в ледяную реку. Обостряется обоняние, зрение позволяет различить в темноте каждую черточку на противоположной стене. Я извиваюсь, как змея, пытаясь вырваться, и пряди распущенных волос, похожие на белоснежно-серые лепестки пепла, бьют по щекам. Чикаге даже не тронулся с места, хотя все свои силы я бросаю на то, чтобы вырвать хотя бы одну руку.
Мне не удается даже толком пошевелить ими под стальной хваткой демона, который с усмешкой наблюдает за моими бесплодными попытками.
Задыхаясь, я опускаю голову обратно на кровать и ловлю ртом воздух.
- Ну что, теперь понимаешь, насколько ты слаб и беспомощен? – губы касаются щеки.
Одна его рука скользит выше и несильно сжимает отросшие – сколько же я здесь провел без сознания? – пряди волос, заставляя откинуть голову, подставляя врагу беззащитную шею. Я упрямо вырываюсь, мотаю головой, и Кадзама сжимает пальцы сильнее, вырывая у меня стон от боли в волосах.
- Ты даже не представляешь, насколько ты хорош, Окита Соджи… Твое счастье, что ты еще слишком слаб.
Голос у него низкий, вибрирующий, будто мурчит кот, но мне слышится в нем предвкушение и желание, темная страсть, заставляющая почти касаться губами моих губ.
- Я воин, Кадзама. И то, что ты предлагаешь мне – порочит мою честь шинсенгуми, - презрительно фыркаю ему в лицо и делаю попытку отвернуться.
Рука жестко выворачивает волосы, не давая этого сделать.
- Что же, волк. Если тебе так претит мысль о том, чтобы спать с мужчиной – заключим сделку.
Я настороженно смотрю на него, будто ожидая мгновенного подвоха – а что, разве демону можно доверять? Он долго не произносит ни слова, испытующе разглядывая меня. Пальцы в волосах расслабляются, и я с облегчением выдыхаю.
- Ты считался лучшим мечником отряда, верно, командир первого подразделения? – преувеличенно серьезно интересуется Чикаге, и я в ответ лишь молча киваю.
- Отлично. Тогда, капитан, вот мои условия: на исходе этих трех дней, пока ты окрепнешь окончательно, каждое утро мы будем начинать с поединка.
Я раздраженно перебиваю его, со скукой в голосе протягивая:
- Если выиграю я, то ты отпустишь меня обратно.
Кадзама усмехается, а выражение алых глаз слишком довольное, чтобы я мог хоть на миг усомниться, что он не ждал этого.
- А если я – то каждую ночь своего проигрыша ты разделишь со мной.
Я вскидываю на него злой взгляд – о том, что поединок демон будет использовать для исполнения своих извращенных фантазий, я не подумал. Черт. Но отступать мне некуда – проявить слабость сейчас, значит, практически сразу поставить себя в невыгодное положение.
И я, сощурившись и глядя на него из-под полуприкрытых век, выпаливаю:
- Идет.
Чикаге смотрит на меня со странным чувством во взгляде: страсть, похоть и что-то еще. Он наклоняется ко мне и выдыхает прямо в губы:
- Я знал, что ты не откажешься от маленького развлечения.
Горячие губы огнем обжигают мои, и я, пользуясь отсутствием руки в волосах, мгновенно отворачиваюсь.
- Решил испытать мое терпение? – негромко спрашивает демон, а взгляд его спускается по шее, вниз, по груди и дальше, но потом он снова смотрит мне в глаза.
- Сволочь, я еще не проиграл своего поединка, - цежу сквозь зубы, вглядываясь в высокомерное насмешливое лицо. – Так что попридержи катану.
Улыбка Кадзамы повергает меня в недоумение, а потом он склоняется еще ниже и целует меня, кусает до крови, терзает губы, подчиняя, не собираясь спрашивать моего мнения, и я почти рычу, стараясь вывернуться из-под раскаленных губ, что будто ставят на мне клеймо.
Однако все мои попытки ни к чему не приводят. Я задыхаюсь, потому что Чикаге не дает мне вздохнуть, а когда он наконец отстраняется, судорожно ловлю распухшими губами живительный кислород. Но демон не собирается давать мне отдохнуть: он снова затягивает меня в поцелуй, и одна из рук его будто случайно проходит по груди, задевая соски.
Кажется, я забыл упомянуть, что почти обнажен, да?
Судорожный вздох – или не родившийся стон? – заставляет приоткрыть рот от неожиданности, и юноша мгновенно этим пользуется, углубляя поцелуй, заставляя подчиниться. Рука не покидает моей груди, словно нечаянно прикасаясь к чувствительным точкам, и я, хоть и не отвечаю Кадзаме, не могу ему сопротивляться, потому что тело горит, тело оплавляется в этом жаре, и алые глаза напротив моих, а что-то, похожее на крылья бабочек, в животе трепещет.
Не знаю, пожалел ли он меня, или просто наигрался, но, в последний раз коснувшись рукой груди и добившись резкого вздоха, Кадзама проводит языком по моей нижней губе и отстраняется. Я стараюсь дышать ровно и размеренно, не показать, насколько меня смутило все, что происходило сейчас в комнате.
Он похож на мятежного ангела – яркой внешностью: казалось, как такая красота может сочетать в себе такую душу? Светлые волосы немного растрепались, губы припухли и чуть покраснели, и взгляд его глаз порочнее того, что он сейчас со мной вытворял. Он задумчиво закусывает губы и смотрит на меня:
- Ну что, волк, понравилось?
Голос у него стал хриплым, каким-то более чувственным, но я отгоняю от себя все мысли и негромко чеканю:
- Убери. От меня. Руки.
И не надо ему знать, что от возбуждения перед глазами пляшет красная пелена.
- Уверен, Окита? – взгляд из спокойного становится насмешливым.
Я стискиваю зубы и киваю. Кадзама смотрит на меня почти с интересом, но чуть склоняет голову и легко поднимается.
На пороге он тормозит и оборачивается:
- Да, в сыворотке был один побочный эффект – она содержит долгоиграющий афродизиак.
Я со стоном откидываю одеяло – телу слишком жарко – и плевать, что смех Чикаге еще долго звучит у меня в ушах.
Наважденье становится смыслом -
В зеркалах отражение лисье -
И не скрыться от этой напасти...
Помолчи, не спугни своё счастье.
Меч принимает меня неохотно, тяжелеет в руках, словно не желая разглядеть за моей отравленной кровью прежнего хозяина. Я упрямо взмахиваю им, но не могу добиться той легкости и изящества, что были ранее.
Чьи-то руки обнимают меня за талию, и я готов повернуться и пронзить Кадзаму мечом, но он не держится за меня, а лишь надрезает мне правую ладонь.
- Напои его измененной кровью, - кивает он, и я провожу рукой по лезвию катаны, обагряя клинок своей кровью.
В ответ на мой немой вопрос, он лишь ухмыляется и произносит:
- Ты бы не додумался, волк.
И исчезает.
А я стою, сжимая в руке окровавленный меч, и чего-то жду, хотя разумом понимаю – обманул, ублюдок, как пить дать обманул… И делаю первые движения.
На удивление, клинок и вправду словно становится легче. Нет тяжести и угловатости движений, и я уже проще выполняю различные приемы, не задумываясь об угле наклона или о том, чтобы не выронить ставший неудобным клинок из рук.
Я как раз повторяю выполнение техники правое плечо, левое плечо, горло, когда появившийся из воздуха Чикаге блокирует, и мой клинок протестующее звенит, когда демон плашмя выставляет меч, закрываясь от укола. Я удивленно приподнимаю брови: не помню, чтобы кто-то вообще умел это делать.
- Не расстраивайся, волчонок. У меня было много времени научиться этому, - с превосходством в глазах говорит Кадзама, и я стискиваю зубы, бросаясь ему навстречу, снова атакуя.
- Снова неправильно, - подмечает юноша, в очередной раз выставляя блок. Он ни разу не контратаковал, предпочитая лишь отбиваться, ни разу не попытался воспользоваться тем, что я открылся, в пылу схватки, как всегда, забывая об обороне.
Кровь почти кипит от злости, и я даже не обращаю поначалу внимания, что все чувства будто обостряются, и глаза ловят каждое движение Кадзамы, которые казались мне почти размытыми из-за быстроты. Только хлестнувшая по щеке белая прядь волос заставляет меня понять, что я обратился расэцу.
При свете солнца, днем! Это же почти невозможно, потому что тепло и свет лучей практически сразу дочиста выжигают все силы, что дарует мне сыворотка.
Но я, к своему удивлению, не чувствую никакого дискомфорта, и мне даже удается блокировать изощренный выпад Чикаге. Он уже не усмехается, и движения его катаны становятся все быстрее и быстрее.
Катана летит сверху, удерживаемая двумя руками, и я выставляю клинок поперек, поморщившись от скрежета. Руки, вроде крепко сжимавшие рукоять, начинают дрожать, и меч предательски звенит под натиском соперника.
- Что, тяжело подделке прыгать при свете солнца? – скалится Кадзама и, будто играя со мной, нажимает чуть сильнее.
На лбу выступает пот, но я не прошу о пощаде, трясущимися руками с трудом удерживая клинок, не давая рубящим ударом прикончить себя. Чикаге торжествует, понемногу усиливая напор, и я отхожу все дальше, пока не упираюсь спиной в ствол дерева. Отступать больше некуда, и под давлением я опускаюсь на колени, не выпуская рукояти меча.
Из закушенной губы по подбородку стекает кровь, мышцы в руках ноют, солнце, кажется, сейчас вовсе испепелит меня – так жарко сейчас в небольшом саду перед домом демона.
Я стою на коленях, сжимая меч, но не сдаваясь, и во взгляде Кадзамы мелькает что-то, похожее на удивление.
- Ты слишком упрям, волчонок. Зубки еще не выросли, - хмыкает он и резко убирает меч. По инерции я падаю вперед, прямо на землю перед его ногами. Облегченно переворачиваюсь на спину, чтобы тут же взвыть: клинок тупой стороной приласкал меня по ногам, с силой ударив по костям.
- Никогда не доверяй никому, - Кадзама замахивается снова, но я, наученный горьким опытом, перекатываюсь на живот и вскакиваю. Катана свистит, и я успеваю подставить меч, со скрежетом прокручивая лезвие, после чего контратакую.
Чикаге снова уходит в глухую оборону, и мне остаются лишь бесплодные попытки прорваться сквозь безупречную защиту, обрезаясь о его холодную улыбку и насмешку в глазах. Он ничего не делает, но каждое мое движение блокируется его клинком, и я злюсь, понимая, что все больше устаю, даже с силами расэцу, а поединок не приближается к завершению и на шаг.
Ему нравится играть со мной, и порой он будто специально замедляет летящий навстречу моему меч, и я почти успеваю полоснуть его по руке или по бледной полоске старой царапины, что сверху вниз, наискось расчерчивает щеку. Это не уродует черт его лица, наоборот, придавая ему мужественности.
Я все-таки решаю попробовать провести технику плечо-плечо, горло, и все выжидаю момент, но вскоре понимаю, что с такой обороной, как у Кадзамы, скорее всего ничего не выйдет.
Ему надоедает играть со мной, и катана летит от его левого плеча, и страшной силы удар выбивает клинок у меня из рук. Меч с униженным звоном отлетает в сторону и затихает где-то за моей спиной. Я стою, пытаясь отдышаться: меня, лучшего мечника шинсенгуми, только что сделал какой-то демон! Невероятно.
Он усмехается, и клинок, который Чикаге удерживает в вытянутой руке, почти целует мое горло, и я почти перестаю дышать, стараясь не двигаться.
- Хм, я думал, что капитан первого отряда будет драться получше, - издевательски протягивает Кадзама и чуть больше нажимает на меч. Поцелуй в кадык похож на укус назойливого комара, но я-то знаю, что стоит мне пошевелиться, как комар вырастет до размеров стаи злобных ворон, готовых выклевать мне глаза.
Я подаюсь вперед, размеренно вдыхая и выдыхая, пытаясь успокоиться и подавить клокочущий гнев внутри, заставляющий оскалиться в звериной ухмылке.
- А я думал, что демон не даст мне и лишнего разу дернуться, нет? – смотрю прямо ему в глаза, стараясь показать, что меня не ломает какой-то первобытный, инстинктивный страх перед ним.
Чикаге исчезает в беловатом сиянии и оказывается у меня за спиной. Прижатая к горлу катана красноречиво призывает не дергаться и подчиниться.
А он шепчет, и мурашки ползут по телу от его голоса:
- И не забудь, что сейчас ты полностью в моей власти.
Меч легонько царапает горло, впрочем, ранка тут же затягивается. Я ненавижу его в этот момент так ярко, что почти готов убить.
- Кстати, над тобой висит долг жизни…
Черт! Черт, черт, черт. Вот об этом я вообще забыл, не думая о том, что спасенная им моя жизнь обернется для меня долгом, который он теперь волен требовать с меня, когда захочет.
- И что ты попросишь взамен? – негромко, чувствуя горячее дыхание на шее.
- Пока ничего, волчонок. Живи и тренируйся.
Легкий укус в шею – и катана вместе с его хозяином исчезает, а ветер легонько гладит по волосам.
Качнётся небо в глазах -
А ты терпи и держись,
Оно подарит тебе
Почти что вечную жизнь,
Почти земную любовь,
Почти мгновенную смерть -
И, выбрав что-то одно,
Ты вечно будешь жалеть...
Два дня пролетают, будто пылинки, которые играючи вздымает ветер, заставляя их танцевать в солнечном свете. Я просыпаюсь, когда через дверь уже пробиваются светлые лучи, и долго лежу, собираясь с мыслями.
Поднимаюсь с футона и одеваюсь, нарочито медленно продевая руки в рукава черного кимоно, которое дал мне Кадзама взамен изрезанной грязной формы. Неторопливо затягиваю оби, окидываю взглядом комнату. Может статься, что я не вернусь сюда на ночь.
Снимаю с подставки верную катану, чуть поглаживаю рукой ножны, и мне кажется, будто я ощущаю под пальцами теплого преданного мне клинка. Я верю, что он не погубит меня в этом бою. Вдеваю ножны с мечом за пояс, глубоко выдыхаю и отодвигаю створку. Солнце слепит глаза, и я прищуриваюсь, сожалея, что сегодня не пасмурно. Когда дневное светило скрыто за облаками, расэцу легче переносят его жар.
Он уже стоит там, и я шагаю ему навстречу, глядя прямо в глаза демона. Он спокоен и не усмехается, как обычно, словно полностью сосредоточился на предстоящем поединке. Катана спокойно висит у него на поясе, и светлое кимоно в солнечных лучах придает ему сходство с ангелом: светлые волосы отдают золотом, красные глаза горят, словно раскаленные угли, на лице отрешенно-невозмутимое выражение.
Он не произносит ни слова, лишь коротко кивает, приглашая начать, и я вынимаю меч из ножен, слегка поглаживая рукоять. Самое время бы помолиться всем богам, чтобы даровали мне сил, но я не верю в молитвы. Я верю лишь в себя.
На миг прикрываю глаза, чтобы открыть их уже изменившими цвет на алый оттенок закатного неба, и срываюсь с места. Сила расэцу придает мне скорости, и я заношу катану, готовясь к удару сверху вниз.
Кадзама мгновенно вытаскивает свой клинок, и я меняю направление: удары, когда тяжесть тела и инерция направляют их, не остановить, но можно чуть скорректировать, и катана целиться укусить Чикаге в бок. Чего он мне, естественно, сделать не позволяет, свои мечом отводя мой в сторону, со скрежетом прокручивая и почти выбивая из рук. Я вовремя отступаю на шаг, разрывая дистанцию, и следующий его удар приходится плашмя на предплечье. Хорошо, что не острием, хотя царапина вмиг бы затянулась.
Кадзама двигается легко и плавно, будто танцует, и ветер легонько закручивается под его ногами, как униженный слуга, до дрожи боящийся хозяина. Я приседаю, пропуская меч над головой, и клинок демона разочарованно звенит, будто оголодавший пес, у которого из-под носа выхватили кость.
Я отбиваю удар за ударом, пока наконец не повторяется та ситуация, что была у нас в первый день моих тренировок: я блокирую катану выставленным поперек мечом, но теперь я давлю, тесню Кадзаму, и по его виску стекает капля пота, а в глазах нет ни капли насмешки. Я уже верю, что почти победил его, когда волосы его внезапно выцветают, словно с них разом смыли краску ярких желтых подсолнухов. Я медленно поднимаю глаза на лицо Чикаге и обмираю: глаза его по цвету не уступают в насыщенности теплому оттенку солнца, и секунда промедления стоит мне многого, потому что демон, принявший истинное обличье, нажимает на клинок, и моя катана дрожит под этим натиском.
Стороны явно не равны – подделке-расэцу не сравниться с чистокровным демоном. У него больше силы, чем у меня, и опыта, лет этак на несколько тысяч, и навыки отточены до предела, и ловок он, как смертоносно-быстрый хищник, и…
Да какая разница? Победит-то он меня все равно лишь раз.
Он больше не сомневается и не стоит в обороне: серия точных ударов заставляет меня отходить все дальше, каким-то чудом краем меча отводя по-настоящему опасные атаки. Кадзама дерется в полную силу, и острие клинка чертит на руке тонкую полоску царапины, что мгновенно наполняется кровью и тут же заживает. Я сжимаю зубы, не от боли, а от злости, от ярости, потому что мне не сравниться с ним в мастерстве, потому что его катана ловит отблески солнечных лучей, и мне кажется, что это отражение его глаз, и меч порхает в его руках, а сам Чикаге танцует, и смертельные движения этого танца завораживают меня, словно гипнотизируя.
Я не знаю, поддается ли он мне, но я даже успеваю провести одну атаку и порезать ему щеку – точнехонько по старому шраму, оставленному нашим замкомандира, и тогда демон будто слетает с тормозов, теряет разум. И удары сыплются на меня один за другим, и это словно крупные горошины града, которые мешают сосредоточиться и уследить за его движениями, которые становятся все быстрее.
Он не произносит ни слова, и я рад этому, потому что его насмешки лишают меня спокойствия и сосредоточенности, заставляют терять голову и опрометчиво бросаться в атаку. Я отбиваю очередной удар и отшатываюсь назад – катана чертит по моей щеке почти такую же царапину, которую я подарил Кадзаме.
Он больше не играет, и я, пытаясь блокировать его выпады, отчетливо понимаю: это конец. Вот и все, сейчас закончится поединок, изначально обреченный на поражение, и тонкая усмешка появится на губах Чикаге – он добьется своего.
Точный удар одним движением захватывает мой меч, и я сопротивляюсь из последних сил, пытаясь не дать ему выкрутить клинок из моей руки, но солнечный свет его больно бьет по глазам, и пепельные волосы нерешительно шевелит ветерок, и я дрожу, отчаянно сжимая рукоять катаны. Последнее резкое движение, рывок – и меч падает на землю. Кадзама опускает руку с клинком вниз и смотрит на меня, не спеша принимать человеческое обличье.
Мы молчим довольно долго, вглядываясь в лица друг друга.
- На закате я жду тебя, - наконец, негромко произносит он и исчезает, сопровождаемый вихрем ветра.
А я стою и молча смотрю туда, где только что стоял демон, одолевший меня в поединке. Одолевший… Черт, да я ведь сам подписался на это!
Медленно склоняюсь и подбираю катану, вкладываю в ножны. Бреду в дом, надеясь хоть немного поспать – схватка утомила меня похлеще полноценного сражения с кучей противников. Я скорее чувствую, чем знаю, как волосы возвращаются к нормальному цвету и перестают гореть раскаленными углями глаза.
Вваливаюсь в комнату, прохожу в угол и бережно кладу ножны с катаной на место. Кажется, Кадзама удалился куда-то по делам, и я медленно ложусь на футон поверх одеяла, почти мгновенно засыпая.
Меня будят тихие шорохи шагов и легкое дуновение воздуха. Я открываю глаза – в комнате темно, либо вечер, либо ранняя ночь, потому что серые очертания предметов еще не до конца погрузились во тьму. Мне не нужно смотреть в сторону фигуры, замершей у двери, я и так чувствую его присутствие.
- Все-таки пришел… - шепчу, не в силах скрыть горечи в голосе.
Кадзама фыркает и, не таясь больше, проходит ко мне и растягивается рядом со мной на футоне.
- Мы заключили сделку, и я пришел получить то, на что имею полное право.
Я молчу, надеясь, что все это окажется сном, но тепло тела Чикаге и рука, лежащая у моего бедра, вдребезги разбивают мою мечту.
Он поворачивается на бок и смотрит на меня, и взгляд обжигает меня, и дрожь пробегает по телу от его близости – или от страха? Я не знаю – и хочется, отодвинуться подальше, потому что кажется, будто его огонь сожжет меня дотла.
Рука Кадзамы перемещается на мое бедро и медленно двигается по нему вверх, еле заметно, вызывая мурашки. Он развязывает пояс и откидывает полы кимоно, и под голодным взглядом, полным страсти, я испытываю смущение, практически чувствуя, как горят щеки.
Другой рукой он касается щеки, почти неощутимо проводя по зажившей с утра царапине, перемещается к волосам и сдергивает ленту, удерживающую легкие пряди. Пальцы зарываются в волосы и неожиданно сильно притягивают к себе, и демон целует меня, медленно, но уверенно, и губы его дрожат, а я понимаю, что больше всего ему хочется наброситься на меня без всяких нежностей.
Что, собственно, и происходит.
Он практически вытаскивает меня из кимоно, и горячие руки шарят по телу, поглаживая, царапая, дразня, губы Кадзамы терзают мои, и я верчу головой в разные стороны, не желая сдаваться просто так. Он коротко рычит и перекатывается, оказываясь на мне сверху, а тяжесть и жар его тела прекрасно показывают, как он меня хочет. Я сопротивляюсь, не обращая внимания на тянущую боль в волосах, не желая думать, почему где-то внутри зарождается странное тепло.
Чикаге отстраняется, чтобы развязать свое кимоно и одним движением выскользнуть из одежды. Его кожа в серой темноте выглядит призрачно-бледной, светлые волосы приобретают серебристо-пепельный оттенок, и кажется, будто рядом сейчас не демон, а мимолетный серый туман, неясный дух.
Он целует мою шею, и я давлю в себе стоны – действие ли афродизиака или нет, но я начинаю хотеть его, а юноша спускается ниже по телу, дразняще ласкает губами соски или целует предплечья, а я издаю странные хрипы, что похожи на вой раненного животного.
Он ложится головой на мой живот, и дыхание щекочет волоски на теле:
- Вижу, ты совсем не против, волчонок… Не так ли?
Последние слова он выдыхает, спускаясь еще ниже, и слова возмущения застревают у меня в глотке, потому что светлые пряди волос дразнят внутреннюю поверхность бедер, и губы с языком вытворяют с моим телом что-то неимоверное. Меня будто переплавляют во что-то другое, я сгораю в огне и совершенно не хочу, чтобы он прекращал.
То есть, хочу, но нет сил, чтобы поднять руку и спихнуть его прочь, наоборот, хочется вцепиться руками в светлую голову и удерживать на месте, пока…
Он с довольным видом отстраняется, глядя на меня, пока я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд. Чикаге с откровенной насмешкой смотрит, как я пытаюсь отдышаться.
- А три дня назад ты не хотел, чтобы я касался тебя… Мне уйти? – иронично интересуется он и тянется к сброшенной одежде.
Я проговариваю что-то не совсем вразумительное, и он с ехидцей переспрашивает:
- Что-что ты сказал? Я не расслышал.
Я сжимаю зубы, думая, что скорее умру от перевозбуждения, чем начну умолять его, но рука демона словно случайно касается низа живота и бедер. Я прерывисто дышу, и в алых глаза мне видно торжество.
- Так мне уйти?
Я с ненавистью смотрю на его совершенное тело и выдавливаю:
- Останься.
На это раз Чикаге больше не медлит и, нависая надо мной, целует, прикусывая губы, проводя языком по нижней губе. А потом переворачивает меня на живот и ложится сверху.
Тяжесть его тела заставляет потерять голову, и я уже не думаю, что это лис использует меня, чтобы удовлетворить свою похоть – мне не до этого, потому что он просовывает руку и скользит по груди вниз.
- Тебе нравится, волчонок, и ты хочешь этого не меньше, чем я, а потому не можешь отказаться и прогнать меня…
Его слова будят во мне что-то звериное, и я с трудом нахожу силы, чтобы перевернуться обратно, скидывая с себя Кадзаму, и шепчу:
- Ненавижу.
- Знаю, что ненавидишь, - почти весело соглашается юноша. А потом в его зрачках появляется что-то дьявольское, и он негромко заканчивает. – И хочешь.
Он словно отпускает себя, и поцелуи обжигают меня, словно клеймо, а руки скользят вниз по моему телу, лаская, и я сдерживаюсь, чтобы не застонать, потому что чертов демон прав, тысячу раз прав.
Он не нежничает со мной, и я уже знаю, как наутро будут болеть укусы и места поцелуев, как станут саднить припухшие губы. Я ощущаю в себе его пальцы и вздрагиваю: неприятно, пытаюсь отодвинуться, но Чикаге другой рукой удерживает меня на месте. Он задевает какую-то точку, и я судорожно хватаю ртом воздух, потому что электрический разряд прошивает тело насквозь.
Облегченно вздыхаю, когда больше не чувствую в себе пальцев, и стискиваю зубы. Кадзама не торопится, давая привыкнуть к себе, и боль заставляет меня закусить губы. Юноша терпеливо ждет, и я несколько раз вдыхаю и выдыхаю, думая, каких сил ему стоит сдерживаться. Он медленно начинает двигаться, и я шиплю от боли, а демон закрывает глаза, и дыхание у него сбивчивое, неровное. Чикаге чуть меняет угол, и я все-таки издаю стон, потому что он попадает в ту же точку, что и в прошлый раз. Постепенно движения его становятся все быстрее, и он почти рычит, до синяков сжимая мои плечи. Я хриплю, потому что внутри нарастает жар, и пытаюсь дышать спокойно, но в животе словно крылья бабочек, и в один момент жар переваливает за предел, и я кричу в голос от охватившего меня удовольствия. Кадзама стонет сверху и ложится на меня, содрогаясь всем телом. Он некоторое время не шевелится, и я почти засыпаю – в постели со злейшим врагом, с которым только что переспал! – и чувствую легкие поцелуи в волосы.
Краток миг между "было" и "стало",
В Поднебесной чудес немало,
В этом сам ты виновен отчасти,
Помолчи...
Рассвет расцвечивает комнату розовым и желтым, и я нехотя потягиваюсь всем телом: вчера я проспал весь день и всю предыдущую ночь, поэтому сегодня мне не понадобилось много времени, чтобы отдохнуть. Сажусь на кровати и чертыхаюсь от тянущей боли пониже поясницы, не двигаясь и выжидая, когда она схлынет.
Кадзама спокойно спит на футоне, даже не дернувшись от того, что я сел и его часть одеяла чуть сползла. Одеяло? Когда мы вчера… когда он пришел ко мне, одеяло было под нами, значит, это он накрыл меня.
Лис и не думает просыпаться, и я осторожно встаю, стараясь не разбудить дремлющую в теле боль, бреду к раскиданной одежде и кое-как натягиваю кимоно. Тихонько шуршу створкой двери, выходя на улицу.
Здесь прохладно, и со своего места на маленькой деревянной лесенке мне прекрасно видно легкие одежды призрачного тумана – день обещает быть жарким. Я сижу, опираясь о ступеньки, и мне до странного спокойно – словно я был только половиной, а теперь смог наконец собрать себя воедино. Я не думаю о том, насколько неправильным было сдержать свое слово и выполнить условия сделки.
Сзади слышатся неторопливые шаги, и я даже не оборачиваюсь, продолжая наблюдать, как растворяется сизый утренний туман. Сладковато-терпкий запах табака щекочет нос – Кадзама курит трубку – я вижу, как колечки серого дыма медленно поднимаются вверх, постепенно меняя очертания.
- Может, теперь отпустишь меня?
Он фыркает, но ничего не говорит, снова затягиваясь. Я поворачиваю голову: поза расслабленная, светлые волосы встрепаны, на оголившемся предплечье видны следы зубов – интересно, когда я успел?
- Еще чего. Выиграешь – вот и иди. А поскольку ты никогда не победишь в нашем поединке, то останешься со мной до конца.
Я вздыхаю и качаю головой. Собственник хренов.
- Ты ведь уже добился, чего хотел, зачем я тебе?
Кадзама выдыхает очередное колечко, а потом еще одно, глядя, как они проходят друг сквозь друга и, словно обнявшись, вместе поднимаются к небу.
- Чтобы я оставался с любовником до утра в одной постели?.. – он не договаривает, но мне и так понятно, что демон имеет в виду.
Солнце заставляет сощуриться, и я смотрю, как растворяются последние клочки призрачного тумана. Ничего, мы еще посмотрим, кто кого победит. Мне просто нужно еще немного времени: пара дней, недель, месяцев, лет – и я смогу одолеть Чикаге.
А потом, может быть, не уйду вовсе и останусь навсегда.
|
